На главную
 
 
использует технологию Google и индексирует только интернет- библиотеки с книгами в свободном доступе
 
 
     
все страницы

Алпатов М.В., Ростовцев Н.Н.
Искусство. Живопись, скульптура, архитектура, графика
стр. 147

протягивает свою руку к первосвященнику, как бы настораживаясь и спрашивая его, чего он от нее хочет. Это в самом деле ребенок; она еще не начинала думать; Тициан встречал таких за уроками катехизиса. Ясно, что ему нравится натура, что жизнь удовлетворяет его, что он не ищет ничего за нею, что поэзия реальных вещей кажется ему достаточно грандиозной. На первом плане, напротив зрителей, у подножия лестницы, он поместил фигуру старой брюзги в синем платье и белом капюшоне — настоящей деревенской жительницы, которая пришла в город на рынок и бережет возле себя свою корзину яиц и своих куриц. Фламандец не рискнул бы на большее. Но тут же рядом, среди травы, цепляющейся за ступени, стоит бюст античной статуи; пышная процессия женщин и мужчин в длинных одеждах развертывается внизу лестницы; круглые аркады, коринфские колонны, статуи и карнизы великолепно украшают фасады дворцов. Чувствуешь себя в реальном городе, населенном горожанами и крестьянами, где люди занимаются своим делом и выполняют свои благочестивые обязанности, но в городе, украшенном древностями, грандиозном своими постройками, разубранном искусством, озаренном солнцем, заключенном в благородный и богатый пейзаж. Более рассудительные, более отрешенные от реальных вещей, флорентинцы создали идеальный и абстрактный мир за пределами нашего; более непосредственный, более счастливый Тициан любит наш мир, понимает его, замыкается в нем и воспроизводит его, улучшая, но не пересоздавая и не уничтожая.

Когда ищешь главную черту, отделяющую его от его соседей, находишь, что он прост; без ухищрений в колорите, движении и в типах он достигает могущественных эффектов колорита, движения и типов. Таков характер его столь знаменитого «Успения». Красноватый, пурпуровый, интенсивный тон окутывает всю картину; это самый мощный цвет, и благодаря ему какая-то здоровая энергия просвечивает во всей этой живописи. Внизу — наклонившиеся и сидящие апостолы, почти все с головой, поднятой к небу, бронзовые, как моряки Адриатики; их волосы и бороды черны; густая тень заливает лица, едва кое-где бурый, железистый оттенок намечает тело. Один из них в центре, в коричневом плаще, почти исчезает в темноте, омрачающей окрестное сияние. Две одежды, алые, как живая артериальная кровь, выделяются, оживляемые еще более контрастом двух больших зеленых плащей. Идет великое волнение изогнутых рук, мускулистых плеч, одушевленных страстью лиц, развевающихся одежд. Над ними, в воздухе, богоматерь возносится в пылающем, как дыхание горна, ореоле; она той же расы, здоровой и сильной, без мистической экзальтации или улыбки, гордо стоящая в своей красной одежде, окутанной синим плащом. Материя струится тысячью складок, отражающих движения этого великолепного тела; у нее поза атлета, выражение величественное, и матовый тон ее лица выступает рельефно в пламени ореола. У ее ног, по всему широкому пространству, развертывается пленительная гирлянда юных ангелов; их свежие тела, пурпуровые, бледно-розовые, пронизанные тенями, присоединяют к этому энергическому тону и образам радостное цветение жизни; между ними есть двое, которые, отделившись от остальных, играют в полном свету, и детские члены их плавают в воздухе с божественной легкостью. Никакой вялости или утомленности; здесь грация остается мужественной. Это прекраснейший языческий праздник — праздник суровой силы и блистательной юности. Венецианское искусство нашло в этой картине свой центр и, может быть, свою вершину.