На главную
 
 
использует технологию Google и индексирует только интернет- библиотеки с книгами в свободном доступе
 
 
     
все страницы

Алпатов М.В., Ростовцев Н.Н.
Искусство. Живопись, скульптура, архитектура, графика
стр. 144

тивной помпе этих картин пищу, отвечающую их могучим и откровенным инстинктам. Моральная низость нисколько не исключает тонкости чувства; напротив — она оставляет ей свободное поле, и человек, весь обращенный в одну сторону, становится тем более способным ощущать все оттенки своего удовольствия. Аретино почтительно склоняется перед Микеланджело; он не просит у него ничего, кроме одного из его набросков, «чтобы любоваться им при жизни и унести с собою в гроб». С Тицианом он хороший приятель, натурален и прост; и его восхищение и склонность к нему искренни. Он говорит о красках с верностью и живостью впечатления, достойного самого Тициана. «Господин,— говорит он ему,— мой милый кум, вопреки моим привычкам, я сегодня обедал один или, вернее, в компании этой отвратительной перемежающейся лихорадки, которая не позволяет мне почувствовать вкуса ни одного блюда, я встал от стола, сытый той безнадежной скукой, с которой сел за него: потом, опершись рукою на плоское место оконного карниза и выставив наружу грудь и почти всю остальную мою фигуру, я начал глазеть на великолепное зрелище бесчисленных лодок, наполненных иностранцами и венецианцами, которое тешило взоры не только участвовавших, но и всего Большого Канала... Вдруг плывут две гондолы, которые, имея на себе знаменитых гребцов, состязаются в скорости и доставляют публике развлечение. Я с большим удовольствием смотрел также на толпу, которая, чтобы видеть эту забаву, собралась на мосту Риальто, на набережной Камерлингов, на Пескарии, на переправе Святой Софии и на переправе Каза ди Мосто. И между тем как по обеим сторонам толпа расходилась, каждый своей дорогой, с веселыми аплодисментами, я, как человек, который в тягость самому себе и не знает, какое применение дать своему уму и мыслям,— взглянул на небо. Никогда еще, с тех пор как его создал господь, это небо не было изукрашено столь прелестной живописью света и теней! Воздух был таким, каким его хотели сделать те, кто завидует Тициану, потому что они сами не могут быть Тицианами... Прежде всего — здания, которые, хотя они из настоящего камня, кажутся сделанными из материала, преображенного искусством; потом — дневной свет, в некоторых местах чистый и живой, а в других мутный и угасающий. Посмотрим еще на другое чудо — плотные и влажные тучи, которые спускались на первом плане почти до крыши домов и на предпоследнем свисали позади них по.чти до половины их массы. Вся правая сторона была смутных цветов, реявших в серо-коричневой черноте. Я удивлялся разнообразию оттенков, которые эти тучи развертывали перед глазами: ближайшие сверкали пламенем солнечного очага, а самые дальние багровели не столь яркой киноварью. О, эти прекрасные удары кисти, окрашивавшие отсюда воздух и заставлявшие его таять позади дворцов,— как это делает Тициан на своих пейзажах! Кое-где показывалась лазурная зелень неба, в других местах зеленая лазурь — буквально перемешанные между собою капризной изобретательностью природы, этой учительницы учителей. Это она здесь то светлыми, то темными тонами окутывала или выделяла формы согласно своему желанию. И я, знающий, насколько ваша кисть есть душа вашей души, я воскликнул три или четыре раза: «Тициан, где вы?» Здесь узнаешь задние планы на картинах венецианских художников: вот большие белые облака Веронезе, которые дремлют, вися над колоннадами; вот голубоватые дали, дрожащий воздух неясных светлых пространств, жаркие, красные и рыжие тени Тициана...»