На главную
 
 
использует технологию Google и индексирует только интернет- библиотеки с книгами в свободном доступе
 
 
     
все страницы

Алпатов М.В., Ростовцев Н.Н.
Искусство. Живопись, скульптура, архитектура, графика
стр. 142

этом прекрасном строе, единственном во вселенной «у нее нет недостатка в доблестных и высоких душах». С высокомерным спокойствием вельможи Марко Трифоне Габриелло находит, что славный город обязан своим процветанием своему аристократическому правительству и что «замкнутость совета возвела его до степени величия, какой он никогда не достигал ранее». По его мнению, граждане, не имеющие права голоса,— только мелкий народ, лодочники, служащие, домашняя челядь. Если некоторые из них сделались впоследствии богатыми и влиятельными, то лишь благодаря терпимости государства, принявшего их под свое покровительство; даже и сейчас это только протежируемые лица, не имеющие никаких прав; клиенты и плебеи, они слишком счастливы покровительством, которое им оказывается. Единственные законные господа — «три тысячи дворян, хозяева города и всего государства на земле и на море». Государство принадлежит им; как некогда римские патриции, они — собственники общественного дела, и мудрость их начальствования еще подкрепляет прочность их прав. Затем «Великолепный» («magnifico») описывает с патриотическим самодовольством характер государственного строя и ресурсы города, порядок властей и выборы магистратов, полтора миллиона экю государственных доходов, новые крепости на твердой земле и вооружения арсенала. По величию, гордости и благородству его рассуждений его можно принять за античного гражданина. И в самом деле, его друзья сравнивают его с Аттиком, но он вежливо отклоняет от себя это наименование и говорит, что если он, подобно Аттику, удалился от дел, то по иному мотиву, вполне почетному для его города, потому что удаление Аттика имело своей причиной бессилие хороших граждан и упадок Рима, тогда как его удаление оправдывается обилием способных людей и процветанием Венеции. Так развертывается беседа в благородных учтивостях, в прекрасных периодах, в солидных рассуждениях; ее театром служат покои Бембо в Падуе,— и пусть читатель вообразит эти высокие залы Ренессанса, украшенные бюстами, манускриптами и вазами, где снова встречаются язычество и античный патриотизм с красноречием, пуризмом и обходительностью времен Цицерона.

Как развлекались наши «magnifici»? В числе их развлечений встречались и серьезные — я этому охотно верю; но господствующий тон в Венеции отнюдь не тон строгости. В данный момент личность более всего на виду — это некий Аретино, сын куртизанки, родившийся в больнице, паразит по ремеслу и профессор «шантажа», который благодаря клевете и низкопоклонству, эротическим сонетам и непристойным диалогам сделался судьей репутаций, выманил семьдесят тысяч экю у знатных Европы, титуловал себя «бичом князей» и прославил свой надутый и вялый стиль за одно из чудесных созданий человеческого ума. Он не имел ничего, а жил, как вельможа, на деньги, которые ему платили, и подарки, которые массами посылались ему. Уже с утра в его дворце на Большом Канале просители и льстецы наполняли переднюю. «Столько важных господ,— говорит он,— одолевает меня постоянно своими визитами, что мои лестницы истоптаны их ногами, как мостовая Капитолия колесами триумфальных колесниц. Я не думаю, чтобы Рим видел такую смесь народов и языков, какая наполняет мой дом. У меня можно встретить турок, евреев, индийцев, французов, испанцев, немцев; что до итальянцев — подумайте, сколько их может быть; я не говорю уже о черни; невозможно видеть меня без монахов и патеров вокруг... Я всемирный секретарь». Знать, прелаты,