На главную
 
 
использует технологию Google и индексирует только интернет- библиотеки с книгами в свободном доступе
 
 
     
все страницы

Алпатов М.В., Ростовцев Н.Н.
Искусство. Живопись, скульптура, архитектура, графика
стр. 36

мной наверх, к Парфенону. Он сказал, что храм виден ему и отсюда достаточно хорошо. Прямо перед кафе, по ту сторону площади, стояла огромная желтая, прорезанная арками стена театра Ирода Аттика, над ней возвышалась голубая скала Акрополя, и над ней, на фоне совершенно синего неба, виднелся выступающий, висящий над обрывом скалы, белый, переходящий в золотисто-оранжевый и видимый снизу, угол Парфенона.

Я поднялся по зигзагам подхода, по лестнице Пропилеев, прошел через портик — и остановился. Прямо и несколько вправо, на вздымающейся бугром голубой мраморной, покрытой трещинами скале — площадке Акрополя, как из вскипающих волн, вырастал и плыл на меня Парфенон.

Я не помню, сколько времени я простоял неподвижно.

Сейчас, когда я пишу эти строки, спустя несколько лет, меня снова охватывает то же волнение — чувство потрясения прекрасным.

Парфенон, оставаясь неизменным, непрерывно изменялся. Когда я пытался сосредоточиться и остановить свой взгляд на углу или на тимпа'не фронтона, через несколько минут я ловил себя на том, что мой взгляд скользит по форме и за формой, уходит, как бы огибая его, и, завершив круг, возвращается на старое место, чтобы снова проделать другой путь, в другом направлении. Было такое ощущение, будто ощупываешь Парфенон руками, держишь в руках и не можешь схватить, как будто он не прямоугольный, а круглый, больше, чем сфера,— сверхсфера четвертого измерения.

Я подошел ближе, я обошел его и вошел внутрь. Я пробыл около него, в нем и с ним целый день.

Солнце садилось в море. Тени легли совершенно горизонтально, параллельно швам кладки мраморных стен Эрехтейона. Под портиком Парфенона сгустились зеленые тени. Последний раз скользнул красноватый блеск и погас. Парфенон умер. Вместе с Фебом. До следующего дня.

Я спустился с Акрополя, пересек площадь. Подошел к столику, за которым утром сидел мой друг. Весь столик был заставлен пустыми чашками из-под турецкого кофе. Официант сказал, что месье только что ушел.

Возвращаясь в гостиницу, я думал о том, что, в конце концов, он видел за своим столиком столько же, сколько и я. Если не больше.

На следующий день я опять пошел в Акрополь. И так много дней подряд. И каждый раз я уходил с тем же чувством, что я чего-то Не видел, что мне вообще ничего не удалось увидеть, что храм все время ускользает от меня. И что я ни разу по-настоящему не «держал его в руках», и что вообще ничего не было. И не потому, что Парфенон нереален — он потрясающе реален, только его реальность так прекрасна, что не веришь в то, что это действительность.

Осталось только чувство гордости за человечество. Глядя на Парфенон, я сам становился большим, незаслуженно значительным и лучшим, чем я был в действительности. Больше ничего.

Тысячи раз толкли архитектуру Греции в ступе теоретических исследований. Высыпали. Пробовали восстановить порядок и, следуя, как казалось исследователям, этому порядку, строили — и получали мертвые слепки. Еще более мертвые, чем мертв Тезейон, стоящий недалеко от Парфенона, выстроенный в то же время, из того же материала, по тому же композиционному принципу и имеющий и пропорции и курватуры.

Рука гения, построившего Парфенон, на несколько миллиметров проникла